Он стоял возле проржавевшей двери нашего дома в лагере беженцев в Газе в старой желтой пижаме и еще более древней рубашке. Когда я засунул мой маленький чемодан в такси, которое должно было отвезти меня в «израильский» аэропорт, мой отец все еще стоял. Я хотел, чтобы он зашел в дом: было холодно и в любой момент могли нагрянуть сионистские солдаты. Когда машина тронулась, мой отец растворился на расстоянии, вместе с кладбищем, водокачкой и самим лагерем. Больше я его никогда не видел...
Я вспоминаю своего отца, каким он был в тот день. Его слезы и его последние слова: «Ты взял деньги? Паспорт? Куртку? Позвони сразу же, как доберешься. Ты уверен, что взял паспорт? Проверь еще раз...».
Мой отец был человеком, который всегда бросал вызов утверждениям, что положение человека является результатом его обстоятельств. Изгнанный из своей деревни в возрасте 10 лет, бежавший босиком за своими родителями, он в один момент превратился из сына состоятельного фермера в нищего беженца, живущего под голубым тентом, предоставленным БАПОР. Так началась его жизнь, полная голода, боли, бездомья, сражений за свободу, любви и потерь.
Тот факт, что именно ему пришлось оставить школу, чтобы помогать своему отцу обеспечивать живущую в палатке семью, был источником больших переживаний для него. В чужой, незнакомой земле ему приходилось ходить из деревни в деревню, продавая резиновую жвачку, аспирин и другие мелочи. На его ногах остались следы укусов собак, которые набрасывались на него во время этих ежедневных походов. Последние отметины оставила сионистская шрапнель во время войны.
В молодости мой отец был солдатом и служил в палестинском подразделении египетской армии. Он провел годы своей жизни, маршируя по синайской пустыне. Когда «израильская» армия захватила Газу после поражения арабов в 1967 г., сионистское командование встретилось с теми, кто работал в полиции при египтянах и предложило им продолжить свою службу под флагом оккупации. Гордый и прринципиальный, мой отец предпочел нищету службе врагу. И за это он заплатил очень высокую цену. Его двухлетний сын вскоре умер.
Мой старший брат был погребен на том же клабище, возле которого находился дом моего отца. Отец, который не мог справиться с мыслью, что его единственный ребенок умер из-за того, что он не мог купить еды и лекарств, проводил почти все ночи возле маленькой могилы.
Репутация отца как интеллектуала, его страсть к русской литературе и поддержка своих братьев по несчастью навлекли на него гнев «израильских» властей, которые мстили ему тем, что запрещали покидать Газу.
Тяжелая астма, которую заработал он, будучи еще подростком, осложнилась отсутствием необходимых лекарств и лечения.
Несмотря на ежедневные приступы кашля и постоянную одышку, он продолжал бороться и стараться жить ради блага своей семьи. С одной стороны, он отказался работать как чернорабочий в «Израиле». «Жизнь сама по себе не стоит потери чести», - настаивал мой отец. С другой, когда все границы, кроме «израильской» были перекрыты, ему как-то надо было приносить деньги в дом. Он покупал дешевую одежду, обувь, бывшую в употреблении технику и другие товары, и какими-то путями доставлял их в лагерь, чтобы там продать. Все, что он зарабатывал, он направлял на то, чтобы его сыновья и дочь получили хорошее образование – достаточно сложная задача в таком месте, как Газа.
Когда вспыхнула первая интифада в 1987 г., наш лагерь стал полем битвы между палестинскими камнеметателями и «израильской» армией. Наш дом находился возле Красной площади, названной так из-за рек крови, пролитой на ней, и Кладбища мучеников. Как мой отец мог защитить свою семью в таком окружении? Сионистские солдаты врывались в наш дом сотни раз. И именно отцу удавалось как-то сдерживать их, упрашивая сохранить жизнь детям, в то время как мы укрывались в темной кладовке, ожидая нашей участи. «Вы поймете меня, когда у вас будет свои дети»,- ответил он моим старшим братьям, когда те протестовали против того, что он позволил сионистским солдатам бить себя по лицу. Мой «борющийся за свободу» отец пытался объяснить, как любовь к детям заставляет наступить на собственную гордость. Он вырос в моих глазах в тот день.
Я видел своего отца сорок лет назад... И поскольку никто из его детей не мог попасть в изолированный от внешнего мира Сектор Газа, он остался один. Мы пытались помочь, как могли, но какой прок от денег, если нет лекарств? Во время нашего последнего разговора он сказал, что боится, что умрет прежде, чем увидит своих внуков. Я пообещал, что попытаюсь найти способ. Я не смог...
С начала блокады жизнь моего отца стала невыносимой. Его хроническое заболевание было "недостаточно серьезно" для больниц, переполненных подростками, лишенными рук или ног. Во время последней кровавой агрессии «Израиля» все помещения госпиталей были превращены в операционные, и там не было возможности принять такого старого и больного человека, как мой отец. Все попытки перевести его в гораздо лучше оснащенные больницы Западного берега оказались напрасны, поскольку «израильские» власти постоянно отказывали ему в выезде из Сектора Газа.
«Сынок, я так болен, я так болен», - шептал мой отец в трубку, когда я говорил с ним за два дня до смерти. Он умер один, 18 января, ожидая разрешения увидеть своих сыновей на Западном берегу р. Иордан. Он умер беженцем, но честным человеком.
Битва моего отца началась 60 лет назад и закончилась несколько дней назад. Тысячи палестинцев пришли на его похороны со всей Газы, угнетенные люди, которые делили с ним его борьбу, надежды и битвы, сопровождали его до могилы, где отец упокоился с миром. Даже неунывающие и стойкие борцы заслуживают мгновения мира...